Слово «нарциссизм» давно стало частью повседневной речи. Им называют самолюбование, высокомерие, потребность в восхищении. Однако в клиническом и психоаналитическом смысле всё значительно сложнее. Нарциссизм касается того, насколько человек способен чувствовать себя существующим, ценным и достаточно устойчивым — особенно рядом с другим человеком.

Именно этой проблематике была посвящена Тринадцатая клинико-теоретическая конференция Московской психоаналитической ассоциации «Нарциссизм XXI века». Её важный вопрос можно сформулировать так: возможно ли нуждаться в другом, не превращая его в собственное отражение и не теряя себя в отношениях?

Конференцию открыла Лариса Ивановна Фусу. В докладе «Между Эросом и Нарциссом» она предложила вслушаться в фразы «мне никто не нужен» и «мне всё равно». За ними может стоять не только спокойное принятие ограничений, но и скрытая обида, страх утраты, невозможность пережить отсутствие другого или защитное обесценивание самой связи.

Важно не только то, что человек говорит, но и то, что происходит с его внутренней жизнью дальше. Сохраняются ли интерес, способность думать, чувствовать, строить ассоциации, мечтать и видеть сны? Или, напротив, постепенно исчезает значимость людей, занятий, собственных мыслей? Во втором случае равнодушие может оказаться не свободой, а защитой, за которую приходится платить сужением психической жизни.

Любые близкие отношения затрагивают наше внутреннее равновесие. Другой человек может быть рядом, но может и отсутствовать; может поддерживать, разочаровывать, не соглашаться, иметь собственные желания. Чем более значим другой, тем сильнее риск пережить его отдельность как угрозу.

В этом состоит один из парадоксов нарциссического функционирования. С одной стороны, человеку нужна связь, признание и отклик. С другой — эта же потребность может переживаться как унизительная или опасная. Тогда возникает соблазн отказаться от отношений раньше, чем они смогут причинить боль.

Но отказ от привязанности редко обходится без последствий. Он может на время уменьшить тревогу, однако вместе с ней ослабить способность желать, интересоваться, радоваться и вступать в живой контакт. Психическая зрелость не означает полного отказа от зависимости. Скорее, она предполагает возможность признать: другой важен для меня, но он не принадлежит мне и не обязан совпадать с моими ожиданиями.

Эту сторону темы в своём выступлении раскрывала Надежда Владимировна Майн. Речь шла о раннем переживании полноты и единства с материнским объектом — о «монаде», описанной Беллой Грюнберже. Постепенное развитие предполагает встречу с отдельностью другого: с тем, что он имеет собственные желания, не всегда доступен и не может быть полностью подчинён нашему контролю.

Такой переход может переживаться как нарциссическая рана. Однако именно он открывает возможность для отношений с реальным, а не идеализированным человеком. Задача состоит не в том, чтобы отменить нужду в другом, а в том, чтобы выдерживать различие: любить того, кто несовершенен, отделён и не всегда отвечает так, как хотелось бы.

Одиночество — ещё одна важная тема конференции. Оно может быть временем отдыха, размышления, творчества и контакта с собой. Но оно же способно превратиться в изоляцию, за которой скрывается невозможность вынести близость или разочарование.

Полезно различать одиночество как выбор и одиночество как защиту. В первом случае человек способен сохранять связь с людьми во внутреннем мире: помнить, чувствовать, ждать, обращаться, делиться. Во втором — за внешней независимостью может стоять убеждение, что нуждаться в ком-то слишком опасно.

Психотерапевтическая работа не ставит целью во что бы то ни стало сделать человека более общительным. Она помогает исследовать, какое внутреннее пространство возникает в отсутствие другого: поддерживающее и живое или холодное, отвергающее и наполненное переживанием брошенности.

Идеал может вдохновлять и помогать развиваться. Но он становится разрушительным, когда превращается в требование не иметь слабостей, сомнений, желаний и ограничений. Тогда вместо опоры возникает мучительный стыд за любое несовершенство.

В докладе о Толстом и его героях О. В. Чекункова рассматривала моральный нарциссизм — состояние, при котором человек оказывается прикован к собственной праведности и безупречности. На материале «Дьявола» и «Отца Сергия» особенно ясно видна опасность такого идеала: борьба с живыми влечениями может превратиться в борьбу с собой.

Для психотерапии это важное напоминание: стремление к развитию не должно означать стремления стать идеальным. Более реалистичная задача — научиться видеть свои ограничения, не обесценивая себя; признавать ошибки, не превращая их в доказательство собственной никчёмности.

Нарциссические процессы проявляются не только в индивидуальной жизни. В докладе «Первородный раскол» Мария Александровна Давыдова говорила об истории психоаналитических институций и о том, как конфликты, разрывы и борьба за правоту становятся частью жизни профессиональных сообществ.

Группа тоже может болезненно переживать отличие другого. Если различие невозможно выдержать внутри, возникает соблазн вынести его вовне: объявить кого-то чужим, ошибающимся, угрожающим целостности сообщества. Раскол в этом случае становится способом не замечать собственной зависимости от тех, кто был важен.

Но различие не обязательно ведёт к разрушению. Оно может становиться основанием для обмена, диалога и взаимного обогащения. Это возможно, когда группа сохраняет способность признавать: другая позиция не уничтожает нашу идентичность.

Особую актуальность на конференции приобрёл разговор об искусственном интеллекте. Современные цифровые системы умеют быть быстрыми, доступными, вежливыми и адаптироваться к стилю пользователя. Они могут помочь найти информацию, структурировать материал, подготовить черновик, поддержать обучение и освободить время для задач, требующих человеческого участия.

Однако именно эта отзывчивость создаёт риск. ИИ легко превращается в удобное зеркало: он всегда рядом, быстро реагирует, подстраивается под запрос и может создавать ощущение полного понимания. На фоне этого реальный человек — со своими паузами, границами, несогласием и отдельными желаниями — может казаться слишком сложным.

В психотерапии особенно важно не подменять технологическим ответом живое клиническое мышление. ИИ не несёт ответственности за встречу, не переживает контрперенос и не может заменить внимательное присутствие специалиста. Его возможности полезны, пока они расширяют способность человека думать, а не уменьшают её.

Один из прозвучавших на конференции критериев можно сформулировать так: взаимодействие с технологией ценно, если оно делает нас более многомерными и порождает новые вопросы, а не только поставляет готовые ответы.

Разговор о нарциссизме — это не призыв отказаться от заботы о себе. Напротив, речь идёт о поиске устойчивой внутренней опоры, которая позволяет не бояться ни собственной уязвимости, ни отдельности другого человека.

Возможно, один из главных выводов конференции состоит в следующем: важно не перестать нуждаться, а научиться нуждаться иначе. Не требовать от другого быть идеальным отражением, не спасаться от боли полным отказом от связи, не превращать несовершенство в катастрофу. И сохранять пространство, в котором можно думать, чувствовать, сомневаться и встречаться.

Поддержка специалиста может быть полезна, если повторяются болезненные сценарии: страх близости, ощущение пустоты после разрыва, острая зависимость от признания, мучительный стыд, постоянное сравнение себя с другими или невозможность переносить критику и ограничения. В терапии можно постепенно исследовать эти переживания, найти для них слова и сформировать более устойчивый способ быть с собой и с другими.